Оранжевое небоDark corner
 •
 •

Рыжий Бесстыжий Романтический Автор

Да, это - Я!


Забор :)


Рассвет
Пара слов от Рыжего Бесстыжего Автора или Как я дошла до жизни такой

Многоуважаемый читатель.
Нижеследующее - плод моего больного воображения, испорченной фантазии, извращеного взгляда на некоторые вещи и мир в целом, сексуальной распущенности :), излишков времени, а так же - неимоверной любви к героям удивительного мира, написанного Ватсуки-сенсеем, мира Бродяги Кеншина и его друзей :)
Ну, хочется, хочется, чтобы им было хо-ро-шо - особенно после того, как им было ТАК плохо.
А так - nothing personal.
Если вы не любите lemon - НЕ ЧИТАЙТЕ!

Итак, тем, кто не побоится столкнуться с нижеследующим NC-17 со всеми отягчающими обстоятельствами и не менее же отягчающими подробностями :), сообщаю: происходящее имеет место быть в последней серии сериала Rurouni Kenshin, wandering samurai. Ночь Кеншина и Каору в прибрежной гостинице, соприкоснувшиеся руки, кошмар, приснившийся Каору, и - долгожданное всеми зрителями на протяжении 95 серий - выяснение отношений. Как всегда - предельно трогательное и целомудренное. Потом камера так аккуратно отъехала, оставив героев наедине.
...А потом они идут по пляжу, и Кеншин делает Каору предложение. От которого она не может отказаться :). В смысле - замуж. А вы что подумали? ;)
Так в каноне.
Во-от.
Отсюда я и "поплясала".
...Ну, ей-богу, им не по пятнадцать лет. И потом - если люди любят - запретов нет. И быть не может, ведь так ведь?
De gozaru.
^_^






Ее трепещущий силуэт качнулся на стене - смутный, и все же достаточно отчетливый, чтобы понять, что именно она делает. Все так и происходило вечером, когда она начала раздеваться, неосмотрительно встав перед светильником, когда тень легла на стену, - пусть, задохнувшись, он почти сразу отвел глаза, и все же успел увидеть...
...Снова скользнуло с плеч тяжелое кимоно, следом – джибан; она потянулась, расправляя усталые плечи... - или же нет: не потянулась - запрокинулась, изогнувшись, словно веточка. Он вновь увидел очертания покатых плеч, аккуратной груди и даже неясные пуговки сосков. Загипнотизированный невероятным зрелищем, позабывший про скромность взгляд медленно пополз вниз - ее выгнувшееся тугим луком тело чуть покачивалось, откликаясь некоему неслышному пьянящему ритму... Покачивалось... покачивалось... покачи...
Он похолодел.
Она запрокинулась, она раскачивалась, она...

...Кеншин распахнул глаза в темноту, и раньше, чем он успел взять себя в руки, взгляд непроизвольно метнулся к той самой стене. Темной стене, едва различимой в ночи. Это уже потом пришло осознание, что все было только сном, а следом - ощущение теплой сонной ладони Каору-доно, по-прежнему накрывавшей его пальцы, - сначала только резкий холод предчувствия и ожидание чего-то непоправимого.
Ночь.
Когда он успел уснуть?
Он с облегчением закрыл глаза и, так и не повернувшись в ее сторону, прислушался к сонному дыханию. Он знал, что не может, не имеет права смотреть, - слишком близко сейчас она находилась, слишком беззащитной и доступной была, слишком говорящим оказался минувший день и дождливый вечер, приведший их в крохотную комнатку маленькой прибрежной гостиницы и уложивший на футоны друг рядом с другом. Вечер, взявший его за руку, - за самое сердце - тонкими пальцами Каору-доно.
Слишком много всего произошло, чтобы он сумел удержать в железной узде рвущиеся на волю мысли и желания.
Не имел права.
Кеншин осторожно высвободился из-под ее ладони, тут же услышав тревожный сонный вздох и какое-то бормотанье, - тогда он поспешно накрыл ее руку своей, и Каору снова едва слышно вздохнула. Не успев обдумать, он отогнал от себя мысль, что на этот раз во вздохе прозвучало облегчение.
Бродяга не может сделать счастливой женщину. Он может лишь охранять ее покой до тех пор, пока ей не встретится действительно достойный человек. И тогда он должен снова пуститься в путь.
Сколько раз он себе это повторял? Сто, двести?
Вдох-выдох.
В темноте перед глазами снова мелькнули картинки из сна - выгнувшаяся Каору-доно: приоткрытый в экстазе рот, запрокинутая голова, волосы, стекающие по спине, раскачивающиеся в мерном ритме... И по-хозяйски держащие ее за бедра цепкие мужские руки...
Кеншин облизнул враз пересохшие губы и, воспользовавшись покровом спасительной темноты, сморщился.
Пусть при свете дня он еще мог справляться с этими мыслями, однако ночью - излюбленным временем истинных убийц - они все чаще прокрадывались в его и без того невеселые сны, и тогда он просыпался - резко, словно от хлопка в ладоши. Когда это случилось впервые, он ничего не смог с собой поделать - прокрался к ее комнате и сквозь щелку приоткрытых седзи убедился, что она там и - одна. Потом он мысленно издевался над своей слабостью, но той ночью отчаяние захлестнуло его с такой силой... ему показалось, будто одна железная рука схватила за сердце, а вторая выдернула землю из-под ног - так, с половиной окровавленного сердца в разодранной груди, он и рухнул в пропасть.
Он думал, что со временем привыкнет к этому чувству, и для этого изо дня в день сознательно вызывал в своем воображении облик счастливой Каору-доно - счастливой рядом с другим мужчиной. Он с какой-то самоубийственной тщательностью смаковал образы соприкасающихся рук, соприкасающихся губ, соприкасающихся тел, надеясь, что ободранное сердце устанет чувствовать, ободранная душа закроется от боли непробиваемой коростой. Надеясь, что смирится. Привыкнет. Не привык. Впрочем, ему не впервой было пытать себя, с каким-то сладострастным упоением проверяя на прочность, и он знал - убедившись, что вверил Каору-доно в достойные руки, он сумеет выгнать себя из Камия-додзе.
...в руки...
Ка-о-ру.
Перед глазами мелькнули тускнеющие образы недавнего сна, и в груди снова заломило. Тихая рука Каору внезапно будто обожгла ему ладонь, и он, так и не повернувшись, так и не взглянув на ее спящее лицо, осторожно переложил руку со своего футона.
Фиалковые глаза спокойно смотрели в темноту. Грудь мерно вздымалась. Вдох. Выдох.
Как он ждал чего-то минувшим вечером. Его положенная поверх одеяла ладонь была белым флагом, криком о помощи - притворяясь, будто спит, он ждал, он умолял ее принять его, но уже спустя миг после ее робкого и искреннего прикосновения проклинал себя за минутную слабость: как посмел он беспокоить эту чистую и наивную девушку, и без того принимавшую его к сердцу куда ближе, чем он заслуживал. Он не имел права прикасаться к ее рукам своими запятнанными кровью пальцами. Он не имел права думать о ней, звать ее, обременять ее, хотеть ее.
Не имел права.
Он резко развернулся, отодвинувшись на самый край своего футона, - как можно дальше от нее, чтобы не чувствовать, не видеть, не слышать - пусть даже ему была известна заранее бессмысленность этих попыток, ведь из всего огромного мира он чувствовал и слышал только ее - и спустя миг оцепенел: позади вновь раздалось сонное бормотание, потом шорох, будто по его постели шарила чья-то рука, а потом...
Котенком на тепло подползла она к нему, нашарила его спину, крепко вцепилась в ткань юкаты и придвинулась, ткнувшись носом промеж лопаток. Он лежал, вытаращив глаза в темноту, боясь перевести дух, дабы не потревожить, не разбудить, поставив в неловкое положение.
- М-м-мф... Кенш-ш-шин... - невнятно вздохнула Каору, и ее спящая рука легла ему на плечо. Сонно съехала, успокоившись на талии.
Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. И не только. Сладкое тепло и мягкость прильнувшего тела, прожигающее тонкую юкату дыхание, срывающееся с ее приоткрытых губ, - он будто видел их: мягкие... теплые... Тело напряглось, завибрировало. Если б он мог развернуться... Обнять, притянуть к себе, вжать, вдавить, слиться...
Не имел права.
Он закрыл глаза. Дышать становилось все труднее.
Он осторожно шевельнулся, и ее рука тут же судорожно сжалась, вцепившись в ткань.
Тогда он покорно замер.
Сколько прошло времени?
Полторы тысячи вздохов. Он знал точно - лежал, покачиваясь на окраине ее цепкого сна, считая эти тихие приливы и отливы, мягко касающиеся его спины, на смену которым приходили редкие вспененные прикосновением волны, - рука все же соскользнула с его талии, бессознательно обожгла медленной, невинно-бесстыжей лаской ягодицы. Он вздрогнул, отпрянул, но Каору снова заворочалась и заворчала во сне, согнула колени, прижавшись к нему еще тесней.
Он зажмурился, стиснул зубы.
Принял это как дар, на который не имел права, - благоговейно. Принял и тут же отказался.
Сколько он прожил за эти полторы тысячи вздохов? Вечность. Целую вечность тихого счастья - тихого, как ее дыхание. Вечность теплого счастья - теплого, как ее дыхание, столь долгожданно согревающего сейчас его тело и душу. Вечность нежного, и хрупкого, как крылья мотылька счастья, - нежного, как ее дыхание. Вечность молчаливой любви.
Он все считал и считал ее вздохи.
Сотня. Еще одна. И - как на каждый десяток волн одна-две приходят с бурунами - ее беспокойная рука медленно проехалась по его спине вдоль позвоночника, откликнувшись едва ли не судорогой.
Ка-о-ру.
Легкое шевеление, и она заворочалась, по-детски попытавшись забросить на него ногу.
Его прошиб пот.
К счастью, ей это не удалось.
Он шевельнул губами.
Ка-о-ру.
Нет.
Он ждал, когда все треволнения в ее душе угаснут, растворив тело в безмятежном сонном штиле. И дождался.
Она не дрогнула, ни когда он осторожно шевельнулся, ни когда отодвинулся, ни когда поднял ее на руки и вернул в ее собственную постель.
Два шага.
Два шага вперед - прочь от возможного счастья. Просто повернуться, просто прижаться, просто обнять, просто дождаться... хоть чего-нибудь. Он бы согласился даже на возмущение, негодование в глазах - если б в обмен ему дозволили подержать ее в объятиях. Хотя бы полторы тысячи вздохов.
Целую вечность.
Два шага до ее постели, два шага обратно.
Он взглянул на смятые покрывала, еще хранящие тепло ее тела, ее очертания, ее запах. Опустился на колени, пошарил руками, просеивая сквозь пальцы воздух, еще хранящий ее тень.
Потом бесшумно, чтобы не потревожить, собрал постель, свернул футон, оделся и вышел - не обернувшись.

***

- Кеншин!!! Не уходи!!!
Каору распахнула глаза. Сердце колотилось прямо в горле, она задыхалась, будто действительно бежала сейчас весь этот путь по полю, будто действительно прыгала через расщелину, разделившую ее и уходящего навсегда Кеншина, будто действительно истошно кричала в ответ на его слова, которые впечатались ей в память настолько, что, наверное, она вспомнит их даже на смертном одре - "Каору-доно, ваш покорный слуга - просто бродяга, и пришло время ему снова отправиться странствовать... Спасибо за все и - прощайте".
Незнакомый потолок, незнакомая комната - действительность вернулась к ней вместе с легкой улыбкой: точно, они с Кеншином опоздали на корабль и теперь...
...С Кеншином!
Ее голова судорожно дернулась направо - к его футону, и ужас вернулся вновь: рядом никого не было - лишь аккуратно сложенная постель в углу комнаты...
- Кеншин! - она едва успела зажать себе рот, чтобы не перебудить прочих постояльцев маленькой прибрежной гостиницы.
...Ведь он же не мог... Не мог уйти, верно?
Одеяло полетело на пол, следом - юката, Каору метнулась к своему кимоно и оби, начала судорожно одеваться, проклиная неловкие пальцы и тяжелую ткань.
...Кеншин... Где ты, Кеншин?..

***

Прохладный предрассветный ветер бил в лицо, оставляя на губах вкус соли и близящейся осени, высушивая на щеках выхлестнутые из глаз слезы. Он приносил умиротворение в душу и успокаивал тело - сошедшее с ума тело, не желающее слушаться приказов разума. Кеншин сам не ожидал, что эта ночь окажется самой тяжелой из всех его попыток отказаться от права быть любимым, произнести вслух слова признания - лишь из боязни обременить ее собой, заставить чувствовать себя обязанной, принудить к жалости...
Волна ударила в берег и, смирившись с невозможностью дотянуться до ног замершего, будто окаменевшего, мужчины, зашипела и отползла по песку.
Конечно, только к жалости - что еще может вызывать такой несостоявшийся человек? Ведь единственное, чему он научился в совершенстве к своим тридцати годам, - отнимать чужие жизни. О да, сие ему удавалось мастерски, однако теперь, когда сами мысли об этом находились под запретом - мысли, но не незваные воспоминания - что он мог предложить людям? Что мог предложить ей? Она бы, разумеется, пожалела его - и в своей жалости, в своем извечном рвении помочь, облегчить чужую боль наверняка совершила бы какой-нибудь опрометчивый поступок, за который потом принялась бы себя казнить... Она и без того постоянно его жалела - он помнил все прикосновения, нежные, ободряющие и успокаивающие поглаживания, добрые слова, наполненные состраданием глаза - каждый раз, когда ей приходилось перевязывать его раны или когда, каким-то сотым чувством угадывая его беспокойство, она, молча - не молча, вертелась рядом: приносила чай, теребила, расспрашивала, что-то рассказывала сама - латала изодранную в клочья душу...
Откройся он ей, скажи о своей любви - что бы она сделала?..
Пенный гребень очередной волны не дополз до сандалий от силы ладонь. Таби и хакама намокли от брызг, но Кеншин не чувствовал холода - наоборот: щеки вспыхнули, по спине пробежали мурашки; он будто снова ощутил спиной ее горячее сонное прикосновение - нежную упругость груди, жар бедер, тяжесть медленно скользнувшей по ягодицам руки...
Кеншин сглотнул разом ставшую густой слюну. Реакция собственного тела на близость Каору его не удивила - испугала: он не думал, что окажется настолько тяжело, - не помогут ни ветер, ни утренняя промозглая прохлада, ни даже верный сакабато - меч свистел и пел в руках, однако так и не сумел полностью избавить хозяина от смятения: изнурив себя тренировкой, Кеншин ничего не добился - напротив, осталось ощущение неудовлетворенности и... словно бы какого-то предательства, будто, пытаясь укрыться от мыслей о Каору за своим мечом, он унизил их обоих.
Как бы она поступила, откройся он ей вечером?..
Захотела бы утешить, приласкать?..
Приласкать...
Он закрыл глаза, запрокинул голову к светлеющему небу.
Что бы она сделала?
Обняла бы? Прижала голову к груди?.. Погладила по спине. Поцеловала бы... наверное, в лоб или щеку - да-да, в его изуродованную щеку...
А если...
Он коснулся кончиками пальцев шрама, следом - воровато и быстро, будто боясь, что кто-то увидит его за столь недостойным занятием, - губ... Какими бы она почувствовала его губы?..
Очередная волна оказалась удачливее товарок - она тихонько подкралась и в последнем рывке кинулась на его сандалии. Порыв ветра хлопнул мокрыми хакама, облепил ноги - Кеншин вздрогнул, недовольно поморщившись, отступил на шаг, и, будто бы воспользовавшись его секундным ослаблением бдительности, вчерашний несостоявшийся вечер вторгся в разум, пронесся калейдоскопом сменяющихся образов - прикосновение ее губ к щеке, и тут же - их трепет под его исскучавшимся ртом. Круглое розовое плечо, высвобожденное из-под юкаты... Затвердевший под его пальцами сосок... Черный водопад струящихся по его ладоням волос... Колени - ах, как они смущались, робея, не желая открываться перед ним... Выгнувшееся тело отбросило на стену неясную тень - вот она запрокинула голову ему на плечо, и он припал торопливыми губами к испуганно пульсирующей жилке.
Вскрик, вздох.
Горячей... Она должна быть такой горячей...
Ка-о-ру...

В лицо ударил порыв соленого ветра, отшвырнул влажные спутанные рыжие волосы со лба и тут же, развернувшись, кинул их обратно в глаза. Кеншин вздрогнул и мгновенно прогнал наваждение: неужели бессонница настолько пагубно повлияла на его рассудок? Как он осмелился подумать о том, будто Каору-доно снизошла бы до его ласк? Как он вообще осмелился бы прикоснуться к ней вот этими замаранными...
Левая рука стиснула рукоять сакабато.
Волны трепыхались, как брехливые собаки на цепи, - уже не грозясь укусить, однако и сдаваться не желая. Небо над морем просветлело, готовясь бросить на унылый взволнованный свинец пригоршню утреннего солнца - пробным шаром - прежде, чем до самых краев залить мир светом.
Наверное, день будет теплым... К полудню доберемся до дома...
Он не сразу осознал, как назвал Камия-доджо домом, однако обдумать это не успел -
- ...и-ин!! Кенши-и-и-и-ин!!!
Он обернулся, и глаза потрясенно распахнулись: спотыкаясь, запинаясь в узком кимоно, с трудом удерживая равновесие, она бежала к нему по бесконечному песчаному пляжу...
- Каору... доно?..
- Кеншин!!!
Пойманный врасплох, он оцепенело замер, даже не сообразив кинуться навстречу, - и точно: ее нога подвернулась, и Каору практически рухнула на него, вцепившись обеими руками в линялый розовый ги.
- Оро?
В миг, когда ее лицо ткнулось ему в грудь, первый луч солнца вырвался из плена моря, ударил Кеншину в спину. Хватая ртом воздух, Каору приподняла лицо - солнце било сквозь его растрепанные, чуть влажные от морской свежести волосы, и ей показалось, будто за его спиной льет рыжий дождь. Новый порыв ветра перекинул их через плечо - рыжий дождь, оказавшийся прохладным и шелковистым, прошелестел по ее лицу.
- Кен...шин... Кен...шин... - бормотала она, не в силах выровнять дыхание. - Ты тут... Хвала небесам!.. Я... я так... испугалась!..
- Каору-доно, что случилось? Вас кто-то обидел?..
Как мог, как мог он, недостойный, оставить ее одну в гостинице!
Правая рука дернулась к мечу, однако на полпути передумала и вместе с левой приобняла Каору-доно за плечи. Почему-то Кеншину показалось, что сейчас ей это нужнее всех мечей на свете. А еще - этого ужасно хотелось ему самому.
Она помотала головой, снова ткнулась лицом в грудь, все еще не в силах говорить связно.
- Я просто... просто проснулась... Одна... Тебя нет... Я боялась... ты ушел...
- Ну-ну, Каору-доно... - тихо произнес он со вздохом облегчения. По-товарищески похлопал ее по спине. - Все хорошо, вам не стоило так волноваться... Все хорошо... Нам же нужно возвращаться, так что ваш покорный слуга никуда не...
- Дурак! - она подняла раскрасневшееся лицо - оно оказалась неожиданно близко к его собственному, и Кеншин потрясенно узрел свое отражение в ее глазах и слезах. - Ничего не хорошо! Неужели ты так ничего и не...
Руки отцепились от ги, схватив его за щеки, - однако вместо привычного щипка Каору решительно потянула Кеншина на себя, ткнулась губами в его подбородок и следом - в ошеломленно раскрывшийся - оро!.. - и тут же захлопнувшийся рот..
...о...ро...
Она не умела целоваться, а потому, отчаянно зажмурившись и задыхаясь от собственной смешанной с безумием смелости, просто снова и снова возила сомкнутыми губами по его щекам, губам, подбородку - пока его руки не легли ей на плечи.
И не отстранили ее.
- Каору-доно...
Его глаза не были закрыты - просто опущены, будто даже смотреть на нее ему сейчас было невмоготу.
Или...
Каору похолодела.
Конечно.
Как же она не поняла.
Вчера вечером.
Ночью.
Сегодня утром.

Он не прикоснулся к ней, не сказал ей ни слова - а ведь они впервые в жизни были так близки и находились наедине - если б он хотел... если б он только хотел...
Конечно.
Как она не подумала.
Дура.
Она для него нечто вроде Сано или Яхико, только слабее - и потому он с ней возится...
Я ему противна. Неприятна. Я для него не женщина.
Ты...

Она снова качнулась к нему - и оказалась остановленной упертыми в плечи руками. Он стоял, не поднимая взгляда, - ей показалось, будто даже лицо Кеншина сейчас накрыла тень, хотя, возможно, все дело было просто в том, что он стоял против света. Солнце осторожно выглядывало из-за горизонта, и Каору чуть прищурилась - конечно, чтобы присмотреться к нему, но еще и для того, чтобы наполнившие глаза слезы не посмели пролиться.
Ты...
- ...брезгуешь мной, Кеншин?..
Он дернулся и задохнулся, будто его ударили. Она ощутила полыхнувшие под ее ладонями щеки, а уши и вовсе заалели так, что на просвет солнца показались бы ей рубиновыми, - показались бы, коли она сейчас способна была увидеть хоть что-то, кроме его потрясенных глаз, где - в унисон набегающим на песчаный берег морским волнам - фиалковые приливы и отливы сопровождались золотыми брызгами.
- Я тебе настолько неприятна?
- Ка-о-ру... д-доно... Н-нет... К-как вы могли... В-ваш покорный с-с...
Химура, какой ты идиот...
Какая я дура...
Как же я его...
Как же я ее...
...люблю...

- Зачем вам это?..
- Как ты не можешь понять, Кеншин, - ведь я же... я же... - слово не шло с языка, и Каору попробовала иначе: - Я же все для тебя сделаю, потому что я... потому что ты...
Так тоже не получилась - в отчаянии от своего внезапно открывшегося косноязычия, Каору вдруг яростно толкнула его от себя, еще не решив, что хочет сделать, - то ли через миг вновь кинуться к нему, то ли убежать за тридевять земель, но оказалась остановлена: глядя ей в глаза, Кеншин крепко держал ее за запястья.
- Как... - голос его сорвался на хрип, сдавленно откашлявшись, - ком в горле не позволял ему сделать даже это, он стиснул ее руки еще крепче - теперь ей даже стало больно - и начал сначала: - Как вы можете так... Каору-доно... Зачем...
Поединок со своим голосом Кеншин тоже проиграл - так и не закончив фразы, он осекся, закусил сначала губу, а потом щеки изнутри. Каору затрепетала: сейчас на нее со знакомого лица взирали почти незнакомые янтарные глаза... - нет, не глаза - очи, способные по яркости и жару посоперничать с упрямо карабкающимся на небо солнцем. И в этих очах увидела она ослепительное отражение собственной любви, боли, мольбы, желания и отчаяния. Вывернувшись из цепких пальцев, она снова кинулась ему на шею, чтобы доказать, показать, рассказать ему о разрывающей ей грудь любви.
В этот раз путь преградила ткнувшаяся в живот рукоять его сакабато. Раздосадованная помехой, Каору затеребила ее рукой, силясь убрать, - и не сразу увидела, насколько сильно поменялось выражение лица Кеншина, не сразу услышала его сдавленный рык, не сразу ощутила, что рукоять меча почему-то обмотана тканью.
Она опустила глаза и тут же будто нырнула в кипяток: оказывается, она стояла, крепко сжав рукой выпирающее из его хакама нечто. Нечто, нацеленное точнехонько на нее, нечто, наличие чего у Кеншина она подозревала – благо, собственными глазами убедилась, когда на горячих источниках он, голый, выскочил к ним с Мегуми из кустов с каким-то воплем, которого, впрочем, потрясенная Каору даже не услышала. Сейчас же она стояла, держа Кеншина за...
Каору оцепенела.
...за его твердый, как стальной прут... за его...
Решение пришло мгновенно - наверное, подумай Каору хотя бы долю секунды, она никогда бы в жизни не осмелилась сделать то, о чем не грезила даже в самых разнузданных своих фантазиях: так и не подняв взгляд к забывшему, как моргать, дышать и двигаться Кеншину, в голове которого внезапно стало пусто-пусто - лишь где-то в дальнем уголке пустого черепа тихий голосок молил всемогущие небеса остановить время, дабы это благословенное мгновение, воспоминание о котором он унесет с собой в могилу, не кончалось никогда, Каору опустилась на колени и, быстрыми пальцами выпеленав из хакама и фундоси его член - сейчас такой устрашающий, изголодавшийся, налившийся желанием - осторожно прикоснулась к нему губами.
Над головой раздался тоненький, совсем не похожий на голос Кеншина, всхлип — он судорожно схватил Каору за плечи — лишившись дара речи, дрожащими руками пытался то ли удержаться на превратившихся в желе ногах, то ли силился отпихнуть ее от себя. Не тут-то было: зачем-то зажмурившись, Каору обеими руками обхватила его за ягодицы и приоткрыла губы пошире, осторожно проталкивая его в себя... Теперь любым движением - вперед ли, назад ли - Кеншин лишь скользил в ее нежном, влажном, невинном рте. У него подогнулись ноги, он безмолвно стек на песок, задергался, заелозил, из последних сил пытаясь отползти от нее и того сумасшествия, того безумия, какое она решила с ним сотворить, но Каору одной рукой уперлась ему в грудь, понуждая опуститься на локти, а второй сжала его живой клинок, дивясь нежности и жесткости, теплу и упругости, захлебываясь в забурлившей в груди радости: запретов не было, да их и не может существовать, если любишь...
Тихий и трепещущий, покорно откинулся Кеншин на песок - через некоторое время выяснив, какие конкретно действия вызывают у него самые впечатляющие всхлипы и вздохи, Каору, продолжая свою неуверенную и откровенную ласку, осмелилась открыть глаза. Первое, что она увидела, - плоский и жесткий, как камень, живот и узкую рыжую дорожку, спускающуюся от пупка прямо к ее губам, почти касающимся сейчас курчавой темно-рыжей поросли на лобке. Взгляд Каору медленно пропутешествовал вверх - латанный-перелатанный ги, сейчас полураспахнутый, иссеченная шрамами разной степени свежести грудь, тонкая мальчишеская шея с выпирающим кадыком и... Она сделала робкую паузу и наконец-то перевела взгляд на его лицо.
Она никогда не видела ничего подобного. Она даже помыслить не могла, что у Кеншина - у того Кеншина, которого она знала, - может быть такое выражение лица. Такое беззащитное. Такое бессмысленное. Такое счастливое. Такое несчастное. Такое отсутствующее.
Запрокинутая голова, безвольно приоткрытый рот, влажно поблескивающий за зубами язык, багровеющие лихорадочным румянцем скулы, полуприкрытые - ничего не видящие, затуманенные страстью - глаза под совершенно по-детски поднятыми "домиком" бровями. Волосы налипли на лоб и виски, по которым, вопреки свежему бризу, крупными каплями стекал пот, с губ срывалось сбивчивое частое дыхание и едва слышный неразборчивый лепет, а пальцы бессознательно зарывались песок.
- Ка...
Каору улыбнулась и, помогая себе рукой, продолжила неумело, но отважно ласкать его губами и языком, вбирать в себя и снова выпускать, с несмелым любопытством исследуя каждый его дюйм, - он был упругий и твердый, такой странный на вкус и такой удивительно отзывчивый...
- ...о...
Едва она осмелилась протолкнуть его в рот чуть поглубже и там, в глубине, обвести языком тугую, крепкую, будто шляпка молодого гриба, головку, как Кеншин немедленно запрокинулся, застонал, зажмурился.
- ...ру!..
Она, было, испуганно подумала, что по неопытности сделала ему больно или же неприятно, но, прислушавшись, разобрала едва слышное, дрожащее, умоляющее "е...е...ще...". Вдохновленная, Каору медленно качнула головой вверх вниз - чуть не подавившись - но мужественно не закашлялась.
Вверх... вниз, вверх, вниз, вверх-вниз, вверх-вниз...
Все быстрее и быстрее.
- Ка...о...ру...
Она помогла себе рукой - сжала, пробежала пальцами вдоль горячего сплетения выпуклых вен.
Быстрее, быстрее...
Теперь он мотал головой из стороны в сторону и стонал, не переставая.
- Ка-а-а...ору... Ка...о-о-о...ру...
От звука этого любимого голоса - хриплого, трепещущего, от вида этого любимого лица, этих глаз, взирающих на нее со слепой, пьяной и беспомощной нежностью, Каору едва не сошла с ума. Сами собой брызнули счастливые слезы, потерявшись в его жесткой курчавой рыжине.
И вдруг...
Еще несколько движений, и она почувствовала, что он чуть напрягся у нее во рту; в тот же миг, вскрикнув как-то по-странному, Кеншин попытался сесть, дрожащими руками дотянуться до ее плеч, оттолкнуть от себя:
- Я... сейчас... Каору-д-д... нет... остано...
Каору нетерпеливо взмахнула рукой, опрокидывая его обратно в песок; Кеншин, не договорив, закричал - пронзительно, хрипло, отчаянно - как кричал только в бою - в тот же миг член в ее губах яростно содрогнулся, и в небо ей ударило что-то горячее, густое, горьковато-пряное...
Его тело выгнулось, он бессознательно нашарил ее голову, нажал ладонью на затылок и приподнял ягодицы, толкаясь в нее еще глубже, в самое горло. Каору поперхнулась, закашлялась - в этот момент он дожал себя, выплеснул последние капли и, совершенно утратив ощущение реальности происходящего в мире, да и мира вообще, почти лишившись чувств, рухнул обратно в песок.
Он не уловил момент, когда оглушительный гул крови в ушах сменился меланхоличным шелестом накатывающих на берег волн. Над головой истерично вскрикнула чайка. Кеншин почти не удивился - оказывается, мир по-прежнему существует.
Или же...
Нежная рука коснулась его волос, убрала их с лица. Кеншин чуть приоткрыл глаза - над ним, заслоняя головой солнце, склонилась Каору. Улыбающаяся, смущенная, раскрасневшаяся... Ее глаза вопросительно-пытливо исследовали его лицо. Он поднял руку, нежно провёл шершавой ладонью по её щеке, стер пальцем белую каплю в уголке губ. Вздохнув, снова опустил веки. Тело наполняла ленивая сладкая истома. Едва ли не впервые в жизни у него ничего не болело.
...Неужели я наконец-то умер?.. Но тогда... - волосы переструились сквозь прикоснувшиеся к голове нежные пальцы, - почему я в раю?..
В этот миг Кеншин осознал, что все произошедшее было совсем не плодом его разгулявшейся фантазии: он накрыл руку Каору своей, резко сел, и она оцепенела при виде его больного, устремленного на нее - вернее, в самую ее душу, - фиалкового взгляда:
- Каору... доно... - услышав уважительный суффикс, она содрогнулась от дурного предчувствия. - Зачем вы сделали это?..
Каору похолодела.
...Неужели он так ничего и не понял?..
- Н-но... К-кен...шин...
...Зачем она это сделала?.. Ведь она же... - он опустил взгляд на свои хакама, находящиеся в ужасающем беспорядке, покраснев, быстро заправил в положенное место все, что должно быть заправлено, и завязал то, что должно быть завязано. - Неужели она... Нет... не может быть, что она... чтобы она меня... Наверное, я чего-то не понимаю... есть же другая причина... - он отчаянно пытался найти самое жестокое и унизительное для себя объяснение, лишь бы не разрешить обезумевшему рассудку поверить в то, о чем отчаянно-ликующе вопило сердце.
- Зачем?..
Каору потрясенно хлопала глазами, не в состоянии осознать смысл его вопроса; "за кого же он меня принимает?" - вертелось в голове, разгоняя все остальные мысли, а Кеншин все сидел, держа ее за подрагивающие пальцы, и все ждал ответ - он знал: от произнесенных ею слов сейчас зависит мир. Весь его мир...
- Скажите мне...
Скажи мне... скажи мне это... скажи мне это... - разгоняясь, выстукивало сердце, и его рука стискивала ее пальцы все сильнее, но ни он, ни она этого не замечали. В его душе сейчас сошлись в бою Бродяга и Мужчина Химура Кеншин - мужчина, с легкостью отметающий все представляемые Бродягой жалкие отговорки и пояснения, ибо он, мужчина, знал: яснее, чем сейчас призналась ему в своей любви Каору-доно, сделать это было невозможно. Но упрямый Бродяга не сдавался, и положить конец этой бессмысленной, мучительной битве могла только сама Каору-доно.
Ее брови сошлись на переносице и опасно затрепетали, от счастливого выражения на лице не осталось и следа: Каору залилась багровым румянцем отчаяния и стыда, в глазах блеснули слезы.
- Кеншин, ты что - дурак?.. - рявкнула она так, что он подскочил на песке. - Что значит - зачем я это сделала?! Ведь я же... я люблю тебя!.. Да как ты не понимаешь, кретин! Как ты не...
Она шарахнулась прочь, и солнце ударило Кеншину в глаза настолько резко, что он мгновенно прослезился. Во всяком случае, он объяснил себе случившееся именно так. Он поднял руку, вытирая щеки, закрываясь от безжалостных лучей, и увидел из-под нее - Каору отвернулась, поднялась на ноги, начала отряхивать от песка кимоно. Плечи ее подрагивали.
Люблю.
- Каору... доно...
Страх. И сумасшедшая радость. Всеобъемлющее счастье. И парализующий душу ужас. Кеншин почувствовал, как все счастье и весь ужас мира разом рухнули сверху, ослепив душу и раздавив тело. Не было сейчас на свете человека счастливей. И – несчастней, ибо знал он: отныне и до самого последнего дня своей жизни предстояло жить ему в беспредельном страхе снова потерять самое дорогое, самое важное - то единственное, ради чего, собственно, и стоило обрекать себя на муки жизни, - ведь кому, как не ему, были ведомы и высасывающая чернота, и бремя нестерпимой вины, и равнодушие могильной пустоты, остающейся после ухода того, кто никогда, ни при каких условиях не должен был уйти...
...Не может быть... Мне все снится... Я сошел с ума... У меня... Конечно! У вашего покорного слуги просто видения после бессонной ночи... - забормотал Бродяга.
- Каору-доно, что вы только что сказали? - остолбенело выдохнул Химура Кеншин.
...Я приношу только боль и смерть...
Его подрагивающие пальцы потянулись к подолу ее кимоно, но тут Каору внезапно всплеснула руками в приступе не облекающегося в слова отчаяния и рванулась вдоль кромки воды. Давясь слезами, спотыкаясь и не видя дороги, она бежала вдоль моря, вдоль солнца, вдоль пенного прибоя; ликующие горластые чайки кинулись в погоню, а Кеншин сидел и смотрел, как тонкая фигурка растворяется в слепящем мареве восходящего солнца, пока не осознал - она уходит. Навсегда. Она действительно растворяется, исчезая на глазах, действительно покидает его, - счастливого, ошеломленного - навсегда. Он протянул руку, хотел крикнуть, остановить, вернуть, но горло свело от сумасшедшей боли и счастья; тогда он легко оттолкнулся от песка, оставляя там, далеко внизу, все сомнения, все страхи, все многие тысячи причин, почему он не имеет права этого делать: быть с ней, жить с ней, хотеть ее, любить ее, быть любимым ею, – Кеншин махнул рукой, отметая шелуху сомнений, толкнулся, взмыл вверх...
Каору вскрикнула и замерла, остановленная цепкой хваткой сильных пальцев. Резкий, почти грубый разворот - они с Кеншином снова стояли лицом к лицу, и снова солнце било сквозь его растрепанные рыжие волосы, и снова она не знала, чего ей хочется больше, - убежать или броситься ему на шею. Но на этот раз он был уже другим, от его целомудренной робости не осталось и следа, а потому все происходило иначе: одна его рука легла ей на затылок, вторая - на талию, прогибая, вылепливая ее по нему; почувствовав властность этих повелительных ладоней, Каору затрепетала. Кеншин обжег ее своим ртом, замер на секунду, прислушался к затаившемуся на ее губах собственному вкусу, и тут же набросился - жадно, требовательно и чуть виновато; целуя, вылизывая ее до тех пор, пока пряная горечь не исчезла из ее рта.
Только тогда он остановился.
- Каору?..
Она подняла на него расфокусированный взгляд, реагируя даже не на имя свое - просто на произнесенное его голосом слово.
...Значит... вот как... это делается...
Она машинально тронула пальцем свои распухшие, красные, почти разбитые его жестким и голодным ртом губы, - Кеншин, откликаясь на этот жест, снова взял в ладони ее лицо, потянул к себе. Решив узнать сегодня, какова на вкус его Каору, он подошел к этому, как, впрочем, и ко всему остальному в своей жизни, со всей тщательностью: он то нежно и неторопливо покусывал ее губы, то нырял внутрь, поглаживая небо и бархат ее щек,то яростно толкал ей в рот свой язык, то втягивал ее язык в себя.
Вкус Каору.
Вкус ее губ, вкус ее рта.
Пока только рта.
Она, сообразив, начала повторять его действия: робея, приласкалась своим языком об его тут же раскрывшиеся губы, осторожно прихватила зубами нижнюю.
- Сильнее, - прошептал он. Она легонько сжала ее. - Еще сильнее. Еще.
Сильнее. Сильнее.
Он хотел сейчас быть разорванным на части. Он едва удерживался от того, чтобы не разорвать на части ее. Но – он не хотел ее пугать. Он пока мог держать себя в руках.
Пока мог.
Его руки неторопливо опустились к наспех замотанному вокруг талии оби и начали медленно ослаблять и без того нетуго затянутый узел. Каору, машинально покачиваясь в такт набегающим на берег волнам, ждала, не сводя с него чуть испуганного взгляда. Кеншин наклонился к ней, потерся щекой о ее волосы, шею, вопросительно потянул ворот кимоно. Взглянул ей в глаза. Получив безмолвное одобрение, слегка спустил кимоно с плеч, - впрочем, он бы все равно сделал это, даже если б она решила вдруг сопротивляться: слова, распечатавшие его уста и сердце, развязавшие ему руки, уже прозвучали - теперь ничто не могло заставить его повернуть обратно, отказаться от столь долгожданного пиршества, а потому он не спешил, действуя с неторопливой жадностью собравшегося потрапезничать хищника. Потрапезничать вдумчиво, медленно, всласть. И досыта.
В своем воображении он столько раз раздевал ее, являя взору трепещущее тело, кое было ведомо ему почти во всех подробностях, ибо едва ли не с первого дня знакомства, по нелепому недоразумению ввалившись к ней в купальню, он сумел оценить нежный изгиб шеи, белоснежную покатость плеч и уютную - наверняка в точности подходящую под его ладонь - крепость груди; а позже - и снова лишь по благословенному недоразумению - высоту упругих ягодиц, тонкость и волнующий прогиб талии, длину крепких ног. Волею насмешливой судьбы он многократно прикасался к ней наяву, носил на руках, на плечах, на спине, однако никогда - в том-самом-смысле; лишь в зыбком мире между явью и сном он чувствовал нежность этой груди и упругость ягодиц под своими мозолистыми от меча и стирки ладонями, лишь в неподконтрольных ни совести, ни рассудку жарких пульсирующих снах, после которых утро приходилось начинать с внеочередной стирки, он забрасывал себе на плечи эти сильные ноги, впивался губами в белый бархат ее шеи, до самого упора погружался в тугую, плотную мякоть...
Горячей... она должна быть такой горячей...
Однажды небеса смилостивились, и он оказался в полушаге от исполнения своей мечты: Каору, перебрав сакэ на дне рождения Сано (не без помощи Мегуми, не упускающей возможности пофлиртовать с Кен-саном на глазах своего тайно любимого болвана), уснула прямо за столом. Тогда, проводив гостей, Кеншин отнес ее в комнату, расстелил футон и, помедлив, уговорил себя переодеть Каору-доно на ночь, чем немедленно и занялся, упиваясь каждым прикосновением к сонной нежности ее тела. Упиваться, правда, ему пришлось недолго: едва он подрагивающими от волнения и дикого возбуждения пальцами развел в стороны полы джибана - нижнего кимоно, едва в полумраке тускло забелела ее обнаженная грудь, соски которой казались в ночи почти черными, едва он приподнял ее, прижал к своей груди, силясь дрожащими руками продеть ее руку в рукав юкаты, как Каору, полуоткрыв глаза, простонала "Кен-шин?.. М-м-м... Кеншин... Кеншин? КЕНШИН?!" - вслед за чем последовал прицельный удар в челюсть. Заснуть в ту ночь Кеншину, проклинавшему себя последними словами за недостойное мужчины поведение, так и не удалось, а наутро они с Каору, также проклинающей себя, – но несколько по другой причине, старательно не замечали перекошенных лиц друг друга - ее от головной боли, его - от внушительного отека и обоих – от угрызений совести. Саноске с Мегуми с месяц втихомолку потешались над ними.
В этот раз все было не так, он более не смел отвергать дар небес - произнесенные ее губами слова наконец-то дозволили ему отдать все, что он так давно жаждал отдать: все оставшееся тепло измученной одиночеством души, весь тщательно скрываемый пламень истомившегося от любви и желания тела.
Каору почувствовала, как его руки, совсем недавно уверенные лишь в одном, - что должны любым способом не подпустить ее к нему, стали по-мужски властными, безжалостно-нежными. Они более не спрашивали, они собственнически брали то, что отныне принадлежало им; она ощутила себя мечом в его умелых и сильных пальцах, двигающихся быстро и решительно, скользящих по ее волосам, по лицу, по шее, по спине, выгибающих ее послушное тело, извлекающих из ее горла стоны и всхлипы. Когда он добрался до груди, она уже едва ли что-либо соображала, но, ведомая какой-то инстинктивной стыдливостью, попыталась прикрыться растопыренными ладошками. Кеншин крепко взял ее за запястья, развел руки в стороны, раскрывая ее перед собой.
- Не стесняйся. Я хочу тебя видеть.
Если до этого рассудок еще пытался служить Каору, то от этого хриплого, низкого голоса, от переполнявших и ее саму, и мужчину перед ней желания, любви, нежности испарились последние его капли.
- Хай... - едва слышно кивнула она, послушно опуская - и тут же, повинуясь его молчаливому приказу, - поднимая руки ему на плечи.
Кеншин не был ни искушенным, ни чрезмерно умелым в науке услаждения женщин, однако он любил ее, он хотел ее, он чувствовал ее, как себя, а потому быстро постигал волшебную азбуку ее тела; не сводя с Каору солнечного взгляда, ловя каждый вздох, снимая губами с губ каждый стон, он - руками, ртом, всем телом своим - играл гимн во славу ее и их любви, и она была его инструментом, его мечом, и совсем скоро ей суждено было стать его ножнами, его чашей, что до последней капли примет материальное воплощение его любви.
Совсем скоро.
Она гнулась и пела в его руках так же, как он недавно послушно следовал всем ее движениям. Еще немного...
- Кен-н-шин-н...
Он то гладил, то почти грубо мял ее грудь, то лизал, то кусал ее шею, губы, плечи. Ладони месили ее спину, каждый раз подбираясь все ближе к ягодицам; вот шелковый оби, стекая с ее тела, тяжело прошуршал по песку, вот следом за ним упало нарядное кимоно - на Каору остался только джибан и под ним - туго обернувшее бедра юмоджи. Кеншин развел в стороны полы кимоно и, скользнув под него к ее ягодицам, резко дернул Каору на себя, прижимая пахом к своему бедру.
Она ахнула и замерла. Он тоже не двигался, давая ей ощутить жар его желаний и твердость намерений. Она трепетала, едва держась на ногах, прислушивалась к его горячей пульсации. Совсем рядом - пока только рядом, пока еще снаружи...
И тут, будто услышав ее мысли, он вдруг опустился коленями на песок, однако Каору, попытавшаяся последовать за ним, оказалась остановлена взявшими ее за бедра руками. Утвердив ее в вертикальном положении, эти руки принялись разматывать ткань юмоджи.
- К-кеншин... ч-что ты...
Она вцепилась в нее, как в последний бастион, она не могла, она боялась, она стеснялась; Кеншин вскинул голову - из-под копны рыжих волос на нее сверкнули пронзительные глаза, в тот же миг юмоджи хлопнуло по ветру, отлетело в сторону, рывок – он раздвинул ее ноги, и жадно, будто странник, после многомесячного пути добравшийся, наконец, до оазиса с живительным источником, припал губами...
- А-ах!..
Ей мгновенно стало жарко почти до невыносимости, и вдруг все вокруг начало постепенно исчезать, будто невидимая рука сначала лишила мир звука, а потом и вовсе отгородила его непрозрачной завесой: из всей вселенной для Каору остался только язык Кеншина, нашедший в ней - там, внизу - нечто удивительно правильное, нечто, ждавшее именно этих ласк, - ибо от каждого движения, каждого прикосновения ей хотелось плакать и смеяться, кричать и шептать, ей хотелось оттолкнуть его и одновременно еще сильнее вжать в себя. Каору начало трясти, она закачалась; не удержавшись на подкосившихся ногах, сползла в песок, сдирая с его волос стягивающий их шнурок. Он на миг оторвался от отвоеванного у нее маленького сокровища – чтобы пролететь над ее телом, успев коснуться губами ее груди с вызывающе торчащими прямо в небо сосками – именно такими, какими он и хотел их видеть, твердыми, как камешки, - полураскрытых распухших губ, нежной шеи, ямочки между ключицами...
Вкус моей Каору.
Каору не успела ответить на его поцелуй; запоздало шевельнув губами, она схватила только лишь хранящий его тепло и ее запах воздух: открыв глаза, снова увидела голову Кеншина меж своих бедер, но теперь острое чувство небывалого удовольствия смешалось с волшебным скольжением его шелковистых распущенных волос по ее животу, ногам... она запустила в них руки, невольно дергая рыжие пряди при каждом прикосновении его языка. Тем временем компанию его губам и языку составили его пальцы: они нежно погладили, раздвинули ее, позволив ему проникнуть еще глубже.
Каору застонала. Снова, снова. Уже ничего не соображая, с силой вцепилась в его шевелюру – и эти звуки, вздохи, эта сладкая боль, эти бедра, автоматически вскидывающиеся навстречу ритмичным движениям его губ и языка, начали заводить Кеншина туда, где не существовало более ничего, кроме одного-единственного желания: влететь в нее так глубоко, чтобы она забыла как дышать, и вбиваться до тех пор, пока они оба не охрипнут от крика.
Все больше распаляясь, он лизал, ласкал и сосал ее складочки, ее нежные лепестки – стоны Каору стали задыхающимися криками, и тогда, чтобы не обезуметь, Кеншин прижал ей губы ладонью, толкнул в ее горячий рот согнутый палец – сейчас самым главным было приглушить ее, заставить ее замолчать – ибо она сама не ведала, что творила с ним, – нет, не сейчас, не в первый раз!
Влажный жар ее рта обжег ладонь, когда Каору благодарно укусила его палец – раз, другой, но стонать и кричать не перестала; самоконтроль Кеншина затрещал по всем швам: он захотел в нее – до судорог, до искрящейся темноты перед глазами, - прямо сейчас, немедленно, когда она раскрыта перед ним, когда она такая мокрая, такая ждущая... такая готовая принять его... Два пальца вошли в нее одним скользящим движением. Каору ахнула, схватила ртом воздух... Кеншин приподнял голову, взглянул ей в лицо: распахнутые в небо замутненные глаза, пламенеющие скулы, капельки пота на шее... Он застонал от нетерпения, шевельнул в ней пальцами, примериваясь и прислушиваясь – все было именно так, как он себе и воображал.
Горячая... какая она горячая... И... узкая...
Каору жалобно вскинула бедра.
Все.
Лаская ее золотым взором, Кеншин медленно приподнялся, развязал хакама, подставляя солнечному свету и прохладному ветру свой раскаленный клинок, горделиво воззрившийся прямо в небеса, будто бросающий им вызов. Откинувшись на пятки, он лицом к себе усадил Каору на колени, крепко прижал, обхватив одной рукой за шею и по-хозяйски стиснув второй ягодицы; он дал ей время привыкнуть к ощущению его совсем рядом, дал ей время подготовиться к тому, что совсем скоро они станут частью друг друга, чтобы более уже не разлучаться. Но медлил Кеншин не только из-за этого - он, отнявший столько жизней, многократно смотревший в лицо смерти и наконец-то переставший ее бояться; он, руками и делами своими пытавшийся искупить совершенные грехи и наконец-то нашедший что-то настолько ценное, что мысль о смерти вновь начала вызывать ужас, он сейчас страшился только одного: не дать единственной любимой, в которой заключался его мир и весь смысл его существования, той радости и счастья, которых она заслуживала.
- Каору... - он не знал, как спросить ее о том, хочет ли она продолжения и какого, - пусть первый вопрос и не имел смысла, ибо останавливать его сейчас можно было с тем же успехом, как и останавливать его низвергающийся на головы врагов меч, - он должен был спросить ее.
Она подняла блестящие от счастья глаза, нежно приласкала взглядом его лицо – мокрый, облепленный волосами лоб, влажные губы, красные, пламенеющие, будто обожженные морозом щеки. Ветер ударил ему в лицо – Кеншин зажмурился от неожиданности, уткнулся ей в грудь и замер на секунду; обнял губами коснувшийся шрама сосок, тронул языком самый кончик... И ахнул, почувствовав, как ее рука обхватила его член, отогнула, робко указывая дорогу.
- С-сейчас... - торопливо пробормотал он, не будучи уверенным, в каком положении причинит ей как можно меньше боли, и по поводу этого у него имелись серьезные опасения; так и есть – едва он, раскрывая ее одной рукой, задыхаясь, вошел, едва медленно и осторожно продвинулся вперед по упоительно узкому и тугому тоннелю, едва почувствовал на пути упругую преграду, как Каору, дернувшись и вскрикнув от неожиданно острой боли, приподнялась, уперлась ногами в землю, пытаясь соскользнуть с него.
...Нет... не так...
Он снял ее с себя, хотя это было сущей пыткой – расстаться с ее теплом, лишь пригубив его, развернул, поставил на четвереньки, пристроился сзади... Взмахом руки закинул ей на спину подол джибана, восхитившись покорностью ее позы, нежным прогибом спины, трогательной ложбинкой и округлостью ягодиц; придерживая одной рукой ее за бедра, он снова осторожно вдвинулся – Каору вздрогнула, застонала, сжала его собой. Он медлил, смакуя горячую испуганную сладость последнего мига ее невинности, которую он сейчас попирал в самом прямом смысле этого слова, – и резко бросил себя вперед, взломав последнюю разделяющую их печать и натянув Каору на себя до самого основания.
Все.
Моя.
Люблю.

Каору закричала, задергалась, силясь сняться с него, – обхватив ее поперек тела железными руками, он откинулся на пятки, усаживая ее поверх собственных бедер. Он и раньше любил эту позу, позволявшую ему ощущать возлюбленную целиком, позволявшую им соприкасаться всем телом - его грудь и ее спина, его живот и ее ягодицы, его руки – и ее грудь... когда-то, давно, - тяжелая грудь Томоэ, сейчас – грудь Каору, легшая в его ладони, будто была выточена специально под них. Кеншин стиснул Каору так, что заныли руки, - прижал, завернул в себя и одновременно толкнулся еще глубже в ее жаркие недра. Она тяжело дышала, но больше не вырывалась, однако он знал - ей нужно какое-то время, чтобы принять его целиком, приспособиться под него, а потому, выжидая положенные мучительные секунды, он нырнул лицом в водопад ее волос, пряча в нем слезы счастья.
- Кеншин?.. - она почувствовала горячую каплю, обжегшую ее меж лопаток.
- Т-ш-ш-ш... - срывающимся шепотом откликнулся он. - Сейчас... - его рука подхватила ее за подбородок, чуть развернула голову, и он припал к ее губам с таким жадным поцелуем, что все предыдущие показались рядом с ним едва ощутимыми прикосновениями крыльев заблудившейся в ночи бабочки. - Люблю. Люблю тебя. Я всегда... я буду... я буду защищать тебя, любить тебя - всегда, - выдохнул он, наконец-то оторвавшись от ее рта и облизывая разбитые губы. - Каору... Као-о-ору...
Она закинула руки, обнимая его за шею, запрокинула голову ему на плечо, утопая в его волосах и с наслаждением вдыхая горячий запах его пота – кисловатый и резкий, совсем другой, нежели после изнурительной тренировки... Коснулась губами шеи, изуродованной щеки – шрам был соленым от тщательно скрываемых им слез.
Мой мужчина...
- Люблю тебя... Всегда тебя любила.
Он склонился к ней, зажмурился – и предательская слеза все же сорвалась с ресниц, упав ей прямо на губы. Солнце слепило Каору глаза, искристой дорожкой прыгало по неутомимым волнам, и ей казалось, будто по этой самой дороге они и мчатся навстречу счастью – а может, это счастье мчится к ним... Боль стерлась, осталось лишь тускнеющие воспоминание об испуге; Кеншин заполнил ее со всех сторон – его язык нырял ей в рот, а там, внизу, где тела слились, сделав их едиными, она чувствовала, как он медленно растягивает ее изнутри, подгоняя под себя. Было не больно, не неприятно – просто странно и... как-то беспокойно; и уже хотелось, чтобы он начал двигаться, избавив ее от томления.
Она поерзала на его коленях, осторожно напряглась, сжав его внутри себя... в тот же миг ей показалось, будто посреди солнечного утра откуда-то донесся вздох далекой грозы – это громыхнул в его груди приглушенный рык; не разрывая поцелуя, Кеншин приподнял ее и вновь опустил на себя - с такой силой, что она вскрикнула ему в рот – ей-то казалось, будто проникнуть в нее глубже уже невозможно. Однако это было только началом – последнее, что увидела Каору прежде, чем окончательно лишилась рассудка, превратившись в одно сплошное нервное окончание и сохранив способность только кричать, шептать и вздыхать его имя, - его хищные, янтарные глаза.
Перед ней мелькали то песок, то море, то иссеченное полупрозрачной вязью облаков небо; то пьяное от страсти и наслаждения лицо возлюбленного, то собственные судорожно сжимающиеся-разжимающиеся кулаки, то их с Кеншином сплетенные пальцы. Она чувствовала его то под собой, то на себе, то позади, то со всех сторон одновременно; она то в буквальном смысле взлетала в небеса, подкинутая его сильным бедрами, то скребла пальцами по песку, со стоном выгибаясь от его дикого наскока. У нее не осталось места, которого бы не коснулись его губы, его руки, у нее не осталось сил противостоять странной лавине, подступающей откуда-то из глубин ее естества; не зная, чем грозит ей это внутреннее землетрясение, Каору сдерживала себя, и, почувствовав это, Кеншин утратил рассудок от первобытного мужского желания: ему самому оставались считанные секунды до оргазма, она была совсем рядом, значит, он должен... должен...
Вскинув ноги Каору себе на плечи и едва ли не складывая ее пополам, он с остервенением, забыв об осторожности, вколотился в нее:
- Ну!.. - еще и еще раз: - Ну! Ну же!!!
Его хрип достиг замутненного разума Каору – она уставилась на его губы, считывая и пытаясь осознать, что он твердит ей: все силы были брошены на борьбу с чем-то... чем-то... Чем-то, грозящим разорвать ее на части.
- Не удерживай... себя!.. Ну! Ну же! Кончай! - их бедра яростно сшибались, и звуки эти были знаками препинания в его речи. - Со мной!.. Ну!
Кеншин выстрелил собой в нее, и мир рассыпался. Ему показалось, будто он кончал целую вечность, - собственные крики и стоны, шум моря, взрыв бессвязных всхлипов Каору, вопли чаек над головой; сияние ее глаз и померкший перед этим сиянием блеск солнца и моря сквозь мокрую медь прилипших к лицу волос - все слилось в бесконечный водоворот, в котором он захлебывался и тонул, куда нырял с головой, куда изливался до последней капли, пока не пал на самое дно - бездыханный, опустошенный, счастливый.
Шум моря. Крики чаек над головой. Все вернулось.
- Кен... - голос сорвался, Каору откашлялась, попробовала снова: - Кеншин... - не помогло, она все равно едва слышно хрипела.
Он оторвал голову от ее плеча.
- М-м?
Она не знала, что сказать. Любые слова сейчас были бессмысленны и не нужны – тела сказали за них все, что нужно, все, что должно.
Он улыбнулся, приподнялся на локтях, сел и тут же, не желая отпускать ее от себя ни на миг, подхватил, прижал к груди. Озабоченно коснулся кончиком пальца ее распухших губ, облизнул свои – такие же. Каору уютно свернулась в его объятиях, глядя на него снизу вверх со счастливой и усталой покорностью.
...Что он только что сделал с ней? Что это было?
Тело чуть гудело, переполняясь сладкой истомой и усталостью. Она застенчиво потерлась носом об его шею, он ответил внимательным поцелуем – лоб, щеки, губы... и тут же застонал, тут же улыбнулся:
- С такими лицами, как у нас, нельзя показываться людям, Каору-доно...
- Наплевать... - сладко вздохнула она.
Порыв ветра – ее плечи покрылись гусиной кожей.
- Каору... Ты замерзла...
- Наплевать... - она ткнулась лицом ему в грудь.
- Не наплевать, Каору-доно, вот так вот, - в его голосе зазвучало привычное беспокойство Бродяги и, дотянувшись до ее джибана, он набросил его ей на плечи. - Если ты простудишься, - добавил он совсем другим голосом – вкрадчивым и глуховатым, от которого мороз пробежал по коже, - то вечером Мегуми-доно придется тебя лечить... Давать порошки... Вместо куда более приятных занятий... Так что, - голос снова стал голосом Бродяги, - дозвольте вашему покорному слуге одеть вас, Каору-доно...
- Кеншин... Дурачок... - она томно потянулась, прислушиваясь к изменениям в своем теле, откинула голову ему на плечо, сонно-радостно уставясь в небо.
- Да, вот так вот...
- Я люблю тебя...
- ...люблю тебя...

Каору шла по песку за Кеншином, глядя ему в спину. Рыжий хвост, розовый ги, белые хакама, видавшие виды сандалии, сакабато на левом боку. Все было так же, как десятки раз, когда они вместе ходили по магазинам, или же в Акабеко, или просто прогуливались. Так же. И совсем не так.
...Мой мужчина...
Будто услышав, Кеншин внезапно остановился, замер, развернулся к Каору и протянул ей раскрытую ладонь:
- Каору-доно... Это вам.
Она недоуменно уставилась на его руку и вдруг ахнула, порозовела от надежды и смущения.
Ракушка. Розовая ракушка.
- У вашего покорного слуги нет кольца, которое он мог бы подарить вам.
Она потянулась к его руке.
- Он неважный повар...
...И все же лучше меня...
Коснулась ракушки пальцами.
- И наверняка он будет случайно вваливаться к вам в купальню...
...и в спальню...
- Но если ты согласна – я буду защищать тебя. Я. Буду. Защищать. Тебя.
Вот так вот.


Автор Stasy
Додзинси for adult


"STASY.NET и все, все, все!"
e-mail: info@stasy.net